А.

Sep. 10th, 2012 01:37 pm
suave_suave: (creator)


Её улыбка была всегда для меня подарком. Озаряющим не только её напряженное и печальное лицо, но и всю меня. Как после долгой долгой пасмурной хмари вдруг неожиданно, вопреки прогнозам синоптиков, солнечный свет рвал тучи и устремлялся на лица прохожих. Так и меня высветляла её улыбка. Такой она была ценной, такой драгоценной. Всегда честной, всегда к месту и всерьез.Read more... )
suave_suave: (в окне)
До запланированной встречи Саша еще дважды пытался напиться, варьируя дозу и крепость алкоголя. К наркотикам он относился брезгливо. В его жизни были две встречи с людьми, которые убеждали, что наркота – это самое то, чтобы расслабиться. Саша смотрел этим людям в глаза и не видел там ничего того, что обещалось. Ни расслабления, ни покоя. Только постоянно, с каждой дозой, нарастающий ужас, что кратковременное удовольствие уйдет. «Этим – к мамочке» - теперь уже компетентно думал Саша, в очередной раз встречая в барах людей с повышенной «расслабленностью». Того, что Саша на самом деле искал в алкоголе примерно тоже самое, он не осознавал. Но видеть, что другие опустились ниже его, было приятно.

В один из алкозаплывов, Саша встретил в баре Соню. Девушка обрадовалась встрече, как будто ждала её. Была говорлива и гулива, как голубь по весне.

- Видела твои бездонные глаза во сне. Они увеличивались и расширялись, пока не стали одним бесконечно прекрасным глазом в середине твоего лба. И улыбался ты не ртом, а глазом, игриво прикрывая ресницами озеро света. Оно плескалось и искрилось в тебя в глазу. И я знала, что ты знал про меня все. Это было так приятно и своевременно. Как внеочередной отпуск в середине рабочего года, когда и море, и незнакомо-волшебные люди (волшебные, потому что незнакомые), и радость закатов и игривость рассветов, и воспоминания о ритме прикосновений волны к ступням.
Прости я заболталась, как твои дела?

Этим вопросом она сбила Сашку, как та самая морская волна, и он упал в Сонькины воды, такие уютные и манящие. Промок сразу же насквозь и был уже готов раздеться, чтобы всем телом ощутить изгибы Сонькиных берегов.

А Соня заказала еще гренок, приобняла Сашу, шепнула что-то типа «радабылавстрече» и уплыла.

Всю следующую неделю Соня ему снилась. А он, как дурак, не искал с ней встречи. Он не мог разгадать её, не мог поставить ей ни одного диагноза. Он помнил, как она одурманила его с первого взгляда, с первого звука, с первого пряного выдоха. И он уже не мог… Не мог ничего, кроме того, чтобы смотреть, слушать и вдыхать. Он был бессилен перед ней, терял покой, был счастлив… и боялся испытать это снова.
suave_suave: (Default)
-- Четыре гренки и золотую текилу! - Сашка исподлобья смотрел на молодую барменшу.
-- Без лайма? - сдержанно спросила девушка.
-- С солью, - уточнил Сашка.
Дождавшись своего заказа, он залпом выпил содержимое стопки, насыпал соли на язык, хрустнул гренкой. Вечер начинался уныло, но обещал маленькую, еле ощутимую возможность ослабить постоянное желание все контролировать.
В бар медленно вползали, вваливались и робко заныривали вечерние посетители, а Сашка сидел уткнувшись в тарелку с гренками и считал крошки.
"Главное не рассматривать людей, посмотрев хотя бы на кого-то я моментально приму за него решение, увижу его недостатки, пути раскрытия достоинств и все-все прочее, что могло бы преобразить беднягу. Только вот не нужно это ему, не нужно и мне..." - примерно в таком русле Сашка рассуждал в ожидании еще двух порций текилы с гренками и солью.

После третьего залпа его начало отпускать. Подняв голову и вперив маслянистые глаза в барменшу, он больше не увидел сутулых плеч, прогиба в пояснице и привычки сдерживать выдохи, он больше не считал её "вечно бунтующим подростком" и не прокручивал в голове сотню советов по налаживанию её тихой барменской жизни. Ну и пусть она переходит от мужика к мужику в поисках "идеального папы", пусть курит и громко пошло шутит, как бы говоря, - «я одна из вас мужики, будьте ко мне благосклонны». Пусть! Все, что видел сейчас Сашка - это светящиеся точки глаз на фоне общей размытости.

Сегодня вечером в его внутреннем графическом редакторе был выбран правильный фильтр и установлен тот самый уровень воздействия на реальность. И сегодня Саша сможет выдохнуть и ощутить в себе пустоту. "Отпустив контроль, ты дойдешь до середины" - слова Мастера арабской вязью всплывали в пьяном сознании Саши и рассыпались на завитушки,… всплывали и рассыпались. Невозможно было зацепиться ни за одно слово, каждое вызывало лавину вопросов. Что такое "отпустить"? Ну отпущу я контроль, а что взамен? Кто я? Куда идти? До середины чего?..
И чем больше Саша пил, тем больше он понимал, что контроль не уходит, а просто засыпает, до поры до времени, до того самого момента, когда Саша откроет глаза в полдень следующего дня. Вот тогда-то контроль повеселиться, оторвется за все попытки его "отпустить".

Организатор позвонил ближе к вечеру следующего дня и насмешливо спросил о самочувствии Саши. Еще он напоминал об общем сборе в Центре Мастера в конце месяца. Саша помнил, что он обещал привезти тент для вечерних чаепитий в саду Центра. Он вежливо распрощался с Организатором, отключил трубку и почувствовал, как сильно его тошнит.
suave_suave: (взгляд)
 Лерка жила какой-то отложенной жизнью. Смотрела на себя все время в будущем времени. Из далекого несостоявшегося прошлого. Например, глядя в зеркало, она думала о том, что если бы в юности занималась художественной гимнастикой, то к сорока годам выглядела бы на 28. К слову, Лерке было 24 года, она недавно закончила университет и уже упорно и ответственно работала менеджером в охранном агентстве. 

Кабинета отдельного у Леры не было. Её старый, покрытый темным лаком, стол стоял в просторном офисе директора. Это было не удобно и очень смущало Леру, директор прислушивался к каждому слову в её профессиональных разговорах и частенько их критиковал и резюмировал. Свои же переговоры он вел в коридоре, гулко шагая туда-сюда с радио-трубкой, которую он зажимал между плечом и ухом. Руками директор  размахивал и листал документы. Так "его творческая мысль бежала быстрее и эффективнее", любил поговаривать он.

Лера была бы рада сидеть с охранниками на первом этаже, мужчины с ней всегда шутили и рады были поить её кофе с галетным печеньем. Но она была нужна директору. Нужна, по большому счету, для того же самого: поить его кофе, да еще держать в порядке просторных офис. 

В комнате было много комнатных растений, а самым замечательным была монстера. Пальма раскинула свои лапы на четверть кабинета, любила душ из пульверизатора и солнышко по утрам. 
Лерку этот монстр раздражал и обижал, ибо его директор любил явно больше, чем Леру. Он был к пальме явно больше расположен, спрашивал у нее о состоянии здоровья и "не хочет ли монстерочка пить".
Жаркие дни лета пролетали под шум старого кондиционера, приходила грязная осень, которая замерзала все сильнее и сильнее, пока не одевалась в белую шубу зимы.

Зимой директору было тоскливо сидеть в офисе и он уходил всегда пораньше, еще до наступления ранних сумерек. В четыре часа дня Лера оставалась наедине с монстерой и жужжанием компьютера. Этот момент был одновременно и долгожданным и пугающим. Рабочий день почти закончился, какие-либо звонки делать было не нужно. Все охранники были на объектах. Лера пила черный чай с рафинадом и читала с экрана компьютера книжку. Читала и слушала тишину здания, гудение улицы за окном. Музыку включать желания не было. Хотелось всех этих звуков раннего вечера и этого одиночества. Потому что оно было честным и страшным, таким явным и ясным, что убегать уже не было сил. В такие моменты Лера вдруг видела и проживала бессмысленность своей работы, своего нахождения здесь, в одном кабинете с директором, которому уже давно не нужны были помощники. Он давно уже все почти делал сам, Лере не доверял. А ей этого доверия и не хотелось.

Зима медленно сыпала снег за окном. От этого картинка зимнего вечера замирала, и Лера чувствовала безвременье своего одиночества. Потихоньку она начала ощущать его как огромную птицу, под крылом которой Лера спряталась уже давно. Так давно, что уже не помнила, когда первый раз забралась в это уютное и темное убежище. Птица уже давно несла её куда-то, и в такие вечера Лера начинала прислушиваться и приглядываться, узнавая маршрут этой большой птицы-одиночества.

"Мне плохо тут?" - спрашивала себя девушка. "А какая я тут?", "А зачем я тут?", "А может мне тут хорошо?" Лера отыскивала ответы на эти вопросы. Конечно, это не выглядело как какие-то поиски или мучительные раздумья. Скорее легкие наблюдения, ожидание и знание, что когда-нибудь ответы придут. Уже задавая себе эти вопросы, Лера чувствовала, что птица-одиночество подставляет девушке свое крыло и помогает взобраться к себе на спину. Так, чтобы лучше было видно горизонт, чтобы ветер играл с волосами и наполнял силой легкие. Чтобы показать Лере то, о чем она даже не могла догадаться, о чем даже не могла мечтать. То, что не могла увидеть в самых замысловатых снах. То, с чем она может встретиться, только оседлав птицу-одиночество и довериться ей на все время полета.
suave_suave: (Default)
На её окне нет занавесок. В комнате - светло и совсем мало мебели. На мольберте - черный лист бумаги, в её руке - белый мел. Сегодня вечер контрастов.
Мягкий свет настольной лампы под бархатным абажуром окутывает теплом маленькую кухню. Мужчина уединился и закрыл дверь, чтобы не мешать женщине рисовать. Его ноутбук мерцает прохладой на кухонном столе. Олег стоит у плиты и варит кофе. Сорт паршивый, поэтому приходится щедро приправить корицей и добавить сахар.

Давно Ольга не рисовала, её мольберт уже успел запылиться, коробки с мелками и красками уже были убраны в кладовую. А вчера... Олег нахмурился.
Вчера Ольга пришла домой позже обычного с большой папкой бумаги под мышкой. Была тихой, нежно провела мягкой рукой по щеке мужа и, не поужинав, пошла в кладовую за принадлежностями для рисования. В ту ночь она не ложилась. До утра магнитофон мурлыкал какую-то восточную мелодию, до восхода солнца Ольга рисовала.

На следующий день она не пошла на работу, позвонила начальнику и сказалась больной, проводила мужа на службу. А вечером Олега ждал вкуснейший ужин из его любимых зраз с рисом и грибами и выдержанного красного вина. На десерт Оля притащила его в большую комнату и показала новые рисунки. Синие и малиновые, оранжевые и изумрудные листы плотной бумаги были испещрены мелкими завитками, линиями, кругами, цветами. Все это складывалось в волшебные сюжеты: вот женщина на берегу бурного океана собирает малюсков, а вот мужчины сидят у костра и курят трубку из слоновой кости, а тут дети бегут по саванне к дальней деревне за холмами. И много-много других историй вольной, природной жизни среди песков, волн, буйной зелени и жаркого огня.

А сегодня - черный лист. Что она рисует сегодня? Свое последнее сновидение? Или их совместную прогулку долгим зимним вечером. Олег поежился. Как она может так? Взять мелок, маленький цветной кусочек, рассыпающийся по мере рисования в Олиных мягких пальцах, и рисовать всю ночь. Она тихо отказывается от ужина и чая с печеньем, соглашается на короткий поцелуй в щеку и рисует, рисует, рисует.

Олег долго смотрел в окно из кухни, отодвинув плюшевую гардину. Полная луна серебристым отражением светилась на его радужке. Он знал, что еще день, вернее ночь, и Ольгу отпустит её ночная художественная лихорадка. Еще ночь, и она снова станет привычно щебетать по вечерам после работы о том, как прошел день. Снова начнет забывать готовить ужин, и они будут обходиться вчерашним разогретым блюдом. Еще ночь и волшебство закончится. И начнутся будни. До следующего полнолуния. А пока можно добавить в сладкий кофе молока и полюбоваться её рисунками. Этот, с обнаженной африканкой, идущей по воду, ему нравится больше всех. И эта - с яркой колибри у фиолетового цветка. И эта, с мальчиком, строящим песочный замок, и эта.... И эта...
suave_suave: (Default)
 Я поцеловала её в губы и нежно провела рукой по волосам. "Прощай, моя девочка! Доброго пути." Она быстро отвернулась и побежала к трапу. Кудряшки цвета пожухлой осенней листвы пружинили и взлетали вверх. "Совсем девчонка!" - думала я, глядя ей вслед и наслаждаясь ее легкой походкой. Уже перед тем, как юркнуть в самолет, она помахала мне и послала воздушный поцелуй.

Я медленно побрела к зданию аэропорта. Солнышко было еще жарким, а воздух за ночь успел уже остыть - холодил нос и горло при каждом вдохе. Я спрятала нос поглубже в шарф и взглянула на свое отражение в дверях аэропорта. Тот же цвет пожухлой осенней листвы на волосах, только кудряшек не хватает. Да и походка тяжеловата, и взгляд давно уже погас.

Я старше сестры на 4 года. Она уже давно уехала из родного города. Вернее, улетела. Жила у моря в уютном прибалтийском городке. И каждый раз, когда приезжала к нам в гости, привозила что-нибудь янтарное.Read more... )
suave_suave: (Default)
Рано утром мыльный пузырь вылетел из окошка 5-го этажа и лихо рванул, подхваченный ветром, к верхушке старой рябины. Он переливался радужными боками, отражал и пропускал солнечные лучики, а внимательные детские глаза ни на секунду не отпускали мыльный пузырь из вида. Вот он пролетел мимо ветвей деревьев в палисаднике, обогнул крышу беседки, и еще немного ниже спустился к зарослям крапивы у соседнего дома. Пах! Пузырь бесшумно лопнул, и тысячи мельчайших мыльных капелек заискрились на солнце.

Девочка пускала мыльные пузырьки из окна своей комнаты, на шее у девочки был повязан мамин пушистый шарф, на плечи была накинута шерстяная кофта с большим капюшоном, внутри которого было так приятно прятать ушки свежим мартовским утром.
Мама девочки заглянула к ней в комнату: "Милочка, закрывай окошко. На сегодня прогулок достаточно."
Мила болела, сидела уже неделю дома и хотела гулять. Здоровье ее шло на поправку, поэтому сегодня мама разрешила посидеть у открытого окна. Тепло одетой, конечно же!

За завтраком мама хмурит брови, ей позвонили с работы. Мила слышала, как сердито бубнили в трубку, и как медленно, успокаивая себя и собеседника размеренным тоном речи, мама отвечала: "Да, на следующей неделе постараюсь выйти. Да, мы идем на поправку. Да, я позвоню Свете и все ей расскажу. Да, она справится." И сейчас, сидя на маленькой уютной кухне, вспоминая телефонный разговор, мама хмурит брови, а Мила чувствует, что их маленький мир с мамой рушится.

Первые дни Мила сильно болела, ночью поднималась высокая температура, мягкая и большая мамина рука часто трогала лоб девочки. И это прикосновение было целительнее аспирина, волшебнее мукалтина и шипучего витамина С. А ночью Мила засыпала в объятьях этих чудесных, несущих необъяснимое успокоение, рук. Девочка спала и сквозь сон чувствовала тепло и уют маминого тела рядом.

Через 3 дня Миле нужно будет идти в школу, во 2-й класс. Она уже читает, считает и учится писать. Правда, выходит у нее это не очень хорошо. И тогда рядом садится мама, берет своей волшебной рукой Милкину ручонку, и выводят они с ней крючочки и палочки, завитки и кружочки. Вместе у них замечательно получается. Мамин почерк - он самый красивый на свете, потому что она - инженер, и ей по профессии положено так ровно и аккуратно писать. А Мила еще только учится, и ей такого ровного почерка не нужно. Мама смотрит на то, как ее дочка пишет, и хмурит брови. Вот как сейчас. А девочка опять чувствует, что ее мир рушится.

"Завтра, когда я буду опять пускать мыльные пузыри," - думает Мила, - "Сниму капюшон. А если мама увидит, скажу ветром сдуло. Еще съем льдинку из морозилки. Врач завтра посмотрит мое горло и оставит нас с мамой дома. Хотя бы еще на недельку…"

Profile

suave_suave: (Default)
suave_suave

January 2013

S M T W T F S
   123 45
6 78 9101112
13 141516171819
20212223242526
2728293031  

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 01:59 pm
Powered by Dreamwidth Studios